Фридман Джордж. Вслух о мире

 Март 2022 г. через 13 лет после вышесказанного. В ленте Facebook упоминают об этой ( новой для меня) книге. Поскольку мы уже беженцы в другой стране, интересно понять ещё больше о происходящем, хотя трудно описать словами, что на самом деле хочешь понять. Потому что мозг теперь работает в другом режиме. В аудиоформате голосом этой книги нет, и я скачиваю текстовый. Начинаю читать. Но столько всего происходит, что читать на постоянной основе не получается, хотя книга короткая. Точнее сказать, «исчезла» возможность концентрации внимания.

Март 25-го года.  На протяжении прошедших трёх лет намерение дочитать книгу Джорджа Фридмана «Следующие 100 лет» не потеряло актуальность. Но внутреннее оцепенение, напряжение и стресс не позволяют короткие импульсы желаний преобразовывать в действия. В первом институте самый лучший способ оставить информацию в голове и разрабатывать нарушенную речь, было чтение вслух. И если я не нашла эту книгу здесь голосом, то кто-то другой - уже найдёт. Это не самая главная книга столетия, и остается надеяться, что у нас ещё будут и время, и силы, и мотивация познать другие.

Но основная мысль, появившаяся с началом чтения этой книги в 22-м году, продолжает мигать красной лампочкой в мозгу: каждый образованный человек должен понимать, что такое геополитика. С этим пониманием рассеивается понятие конспирологии, и манипуляции через пропаганду проступают грубыми белыми нитками на тонкой цветной структуре ткани человеческих эмоций и поступков. Человек, далёкий от истории и понимания процессов геополитики, всегда будет одной из метафорических лошадей в табуне, который так божественно красиво и мощно со стороны, но в этот же момент внутренне находясь в состоянии аффекта и в состоянии выживания «бей или беги» - на всей скорости мчится к обрыву над пропастью. Без желания понять, почему так происходит – ничто не остановит эту скачку к смерти от падения со скалы.

С другой стороны, чем больше ты понимаешь об этом мире – тем больше расширяется твоё сознание, и тем больше с внутренним ужасом ребёнка, попавшего в безвременье одиночного космического полёта на корабле с таким сложным управлением, что это никогда не подчинится твоему детскому сознанию (а в будущем для взрослой жизни, отсюда это видится пока под вопросом) – ты понимаешь, что твоей жизни однозначно не будет достаточно, чтобы понять, куда ты летишь, и всю сложнейшую структуру управления аппаратом.

Остается либо быть в оцепенении и не соглашаться с реальностью, либо научиться её принимать, начать строить краткосрочные цели, и учиться жить по-новому в нынешних реалиях. Которые новы только для этой твоей собственной жизни. Но в общем, для человеческой цивилизации, во всём этом нет ничего нового. И об этом сказал ещё Экклесиаст, не первый мудрец относительно недавнего времени.  Жить, рефлексировать, стремиться понять больше, любить и ненавидеть, создавать детей и поднимать их на ноги, добиваться, отступать, падать, подниматься и снова идти вперёд – такова основная «банальная» суть человека, как нейтрино огромного организма в периоде существования человечества. Человечества, в генах которого ( возможно, по разумению высших сил) присутствует зерно насилия. Как один из маркеров будущей гипотетической безусловной греховности, самым страшным и недопустимым из чего является осознанное прекращение другой жизни. Даже если мы уже осознали, что все полярно, добра и зла нет, нет хорошего и плохого. И что все происходящее однозначно нужно для чего-то, о чем мы обязательно поймём спустя время. И поблагодарим за это.

Если бог/ абсолют / яхве / высший разум /тетраграмматон существует – то одна из его игр в этой итерации связана со смертью. Где человек, как смертный бог, играет основную роль. Если нет – человечество обречено на бесконечные войны, где любой прогресс развития любой области человеческих знаний будет заканчиваться очередным концом очередной цивилизации. И прямо сейчас нам остается только выбрать, во что мы верим.

создатель изображения @yorunoku

Песочница

 У вас на лице написано «травма». Но я говорю с вами о чем-то другом.

Я говорю с вами о чем-то другом и вижу, как ваше красивое взрослое лицо искажено болью ребёнка.

Вы улыбаетесь мне, вы помогаете мне. Вы хотите мне помочь. Вы спасатель. Скорее всего вы не скажете о себе, чтобы вы выбрали эту работу, чтобы спасать. Вы будете мне говорить, что когда я помогаю другим, я – спасатель. Я один из трёх углов треугольника Картмана. Иногда.

Вот вы сказали мне, что я нахваталась семантики из прочитанных книг. А я вам не скажу, что люблю психологию. Что учу психологию 20 лет. В смысле, что я себя изучаю, чтобы понять, очень давно. Я пока промолчу. Может быть и совсем промолчу об этом.  На микросекунду я почти обиделась. Но потом я подумала, что я обратилась к вам за возможным спасением. Я в очередной раз обращаюсь за помощью. Я ухожу от мыслей об обиде, потому что так мог бы обидеться мой внутренний обиженный ребёнок. Но не взрослый человек, и я не буду искать в вас того, кто меня обесценил своим мимолетным изучением моей семантики. В конце концов, это ваша работа – изучить клиента.

А, ну вот вы сами сказали о своей травме. Я не ошиблась. Травмированный человек всегда видит травму в другом. Это викарное чувство на уровне где-то в подкорке, наверное. Если бы я была маленькой, я бы этого не поняла. Но вы только что сами сказали, что скорее всего травма моя останется со мной на всю жизнь. Я согласилась.  А потом вы сказали, что знаете, как это. Потому что у вас такая же травма. Ровно такая же. Вы сказали мне это на следующей встрече после знакомства. Еще бы, ведь это с нами всю жизнь. Ну да, все это так, я вижу по вас. И по себе. Интересно, кто кого будет спасать? Психолог - клиента? Или наоборот?

На вашем красивом женском лице написано «травма». И эта травма мелькает в сюжете движений ваших бровей, ваших складок лица, ваших мелких морщинок вызревшей кожи, но в основном внутри ваших глаз сверкает очень глубокая темная бездна. Но если я буду об этом сейчас говорить, о том, что вижу в ваших глазах -  я задену вашу священную рану. И я не буду, конечно. Но эта бездна - это то самое, о чем вы мне только что говорили. О том, что травма с нами до самого до последнего вздоха. И чем она больше, тем глубже и бездна. Хотя кто может сказать, чья травма больше? Мне кажется, так нельзя говорить.

Любая травма ребёнка – это масштабная травма. Ребёнок, ангел по сути, рождённый для счастья. Было бы здорово, если бы у ребёнка всегда было всё хорошо. И чтобы потом он стал добрым и радостным взрослым, которому незачем изучать психологию, чтобы понять о себе ещё больше. Было бы здорово, если бы мир сам по себе был исключительно добрым. Чтобы наша среда никогда не была агрессивной. Чтобы ребёнок, рождённый для счастья, становился счастливым взрослым мужчиной, или счастливой взрослой красивой женщиной, как этот психолог напротив меня. Я надеюсь, она уже знает, что такое себя исцелить. Ведь тогда можно помочь исцелить себя и другим. Мне, например. Но если ты говоришь, что эта травма с нами до конца наших дней, то разве можно сказать, что ты исцелилась? Не понимаю, кто кому помогает.

Чувство, что мы израненные дети в одной большой песочнице. И мы копошимся в мокром песке после дождя. И рядом с нами нет взрослых, чтобы нас защитить. Мы сами сидим в этой песочнице, посреди пустой детской площадки. Только мы, только наша группа травмированных душ. И никого больше вокруг. И мы пробуем, мы пытаемся себя исцелить. И мы пробуем исцелить друг друга. Но на самом деле, мы просто играемся в "пасочки". И когда пасочка не разрушится, если снять с неё форму, то это и есть тот самый момент, когда мы улыбнёмся друг другу и хлопнем в ладоши. Возможно. А может быть просто молча продолжим. И потом мы дальше будем копаться в этом песке. Вы, психолог. И я, ваш клиент. И каждая из нас будет делать что-то в этом песке. Чтобы снова и снова пытаться себя исцелить.

Обещание

 Википедия: Обещание может означать:

Обещание (en:Promise) — обязательство, согласие кого-либо что-либо выполнить или, напротив, не делать. Устаревшее, поэтическое, используемое в библейской лексике — обетование (то есть принятие обета).

Я обещаю, что никогда не скажу о любви. Мне проще сказать, что я не люблю. Слишком много всего было раньше со мной, до тебя. Но когда мы с тобой в окружении множества лиц, мой взгляд не блуждает по ним, он  просто всегда направляет свои лучи к твоему взгляду. Я просто хочу наблюдать за твоими глазами. И когда на мой взгляд ты ответишь своим, в нём всегда будет виден исключительно твёрдый стержень твоего человеческого естества, а также в нем есть аксиома и чёткое понимание того, что ты нашёл, что искал. Душой и сердцем. И когда ты привычно закашляешься и на микросекунду начнешь задыхаться, во мне снова мучительно мелькнет мысль сострадания. И я бессознательно буду ждать, когда ты снова будешь спокойно дышать. Нет, я не скажу никогда о любви. Это пустые слова. В контексте того, что было раньше со мной, до тебя.

Я обещаю, я никогда не скажу, что ты мне нужен. Мне проще сказать, что я не нуждаюсь в тебе. Слишком много всего было раньше со мной, до тебя. Но когда мы с тобой начнём засыпать, моя рука бессознательно будет искать твою под простыней. И она найдёт. И что интересно, пальцы твоей руки сразу ответят на прикосновение. У твоей руки будет слишком быстрый ответ, слишком мгновенный для рациональности. И когда среди ночи твой беспокойный сон меня пробудит, мое сердце будет сжиматься от мысли о том, что тебе пришлось пережить, и как тебе удалось начать засыпать после всего. Я буду думать какое-то время об этом, мне сложно будет уснуть. Я буду думать, думать и думать. А ты будешь спать беспокойно, и я буду слушать твой сон. И затем я незаметно усну, чтоб на утро все это вспомнить. С пониманием, что когда ты видишь сны, ты не знаешь, как беспокойно ты спишь. С пониманием, что я хочу тебя поддержать среди ночи, но как? Нет, я никогда не скажу, что ты мне нужен. Это пустые слова. В контексте того, что было раньше со мной, до тебя.

Я обещаю, что никогда не скажу, что боюсь тебя потерять. Мне проще сказать, что я совсем не боюсь. Слишком много всего было раньше со мной, до тебя. С другой стороны, высшие силы всё сделали так, чтобы я была именно в этом моменте. Разве вправе я им не доверять? Разве вправе я не доверять им, опасаться потери, и погружаться в волны непостоянных эмоций? И поскольку я доверяю тому, что пришло в мою жизнь, мне незачем думать о страхе потери, мне незачем думать о том, что я в ком-то нуждаюсь. И мне незачем думать о разных словах, выражающих лишь эйфорию в этом моменте. Это правда: жизнь состоит из моментов. Но все они очень различны. Есть лёгкие, есть - очень сложные. Я живу прямо сейчас, в эту секунду. И в этой секунде я просто благодарю за то, что имею и не имею. Вернее, просто за то, что у меня есть возможность ощущать в этом моменте, жить в этом моменте, смотреть глазами в глаза, искать твою руку своей, видеть твой отклик, и не говорить лишних слов. Все это пустое в контексте того, что было раньше.

Прежнее – в прошлом. Мы – здесь.

There will be one for you too, Anastasios

 There will be a soul for your soul

A heart for your heart — another heart that will also be yours.
And thoughts for your thoughts — ones so alike or eerily familiar, they’ll astonish you.
But only because you'll hear them from outside yourself.
And in those moments, your hearts and souls will bask in a bliss too deep for words.

There will be a hand for your hand —
a hand that will feel meaningful only when held in yours, firmly and forever.

There will be another pair of eyes for your eyes —
and only to you will they feel inexplicably like home.
Only in your gaze will they reflect something unknown, forever alluring, and mysteriously yours.

And all these glances,
as they cross paths, part for a while, and meet again —
they’ll live their own life.
They’ll dive deep into the quiet, mutual tenderness,
they’ll shine, glow — but only for each other.
And all of it will feel impossible,
but only to you two.
When you finally find each other.

There will be a body for your body —
a body that will ignite only in the presence of yours.
A body that will answer only you,
as if every next time is also the last.
And only your two bodies will know this secret.
Not your hearts, not your souls, not even your eyes —
only the bodies and their eternal, unknowable mystery known to God.

There will be a life for your life —
a life that will only begin to make sense when intertwined with yours.
A life that, somehow, once united with you,
will suddenly overwhelm you with a wholeness you’ve never known.
It will give you everything you don’t yet have —
a second heart, another shining pair of eyes, a second soul, and one more body.

And when you feel yourself as something eight-pointed,
winged, miraculous even in your dreams —
you’ll whisper to yourself:
I exist. I’m alive. God, thank you.

There will be someone meant for you.
And if they’re not here just yet —
you don’t need much.
You just need to help one another —
find each other.

But to do that, you must believe.
And you must search.
Believe in the Higher.
Search — with your Heart.

создатель изображения @vagabondiary

Вопросы без ответов. Избегающая привязанность

 #Избегающая_Привязанность

Ты не понимаешь своей значимости. Ты знаешь о себе уже много, ты знаешь свои скилы, достоинства, ты знаешь все свои недостатки. Ты самокритична или самокритичен. Вы требовательны к себе и требовательны к другим. Возможно потому, что мы не можем до конца понять свою значимость. Это избегающая привязанность. Ты можешь быть безусловно счастлив в отношениях, но ты не можешь понять: насколько ты значим для другого человека? Ты нужен? Тебя любят? Ты не мешаешь, не доставляешь ли ты дискомфорта?… Эти вопросы внутри себя изматывают и однажды ты просто сбегаешь. Потому,  что ты задаешь себе эти вопросы каждый день. Ты не способен получить ответ настолько, чтобы он остался в тебе незыблемым.

Собственно, ты все время сбегаешь. Ты никого не винишь, ты счастлив быть рядом. Но ты не понимаешь, насколько ты значим для себя и другого человека. И поскольку ты не знаешь, как это – рано или поздно ты устаешь задавать себе вопросы. Может быть тебя оставляли, может быть ты был покинутым в детстве, может быть ты не привык чувствовать любовь родителей по отношению к себе. Конечно же, ты очень хочешь отдавать все свои чувства, всего себя. Ты отдаешь даже больше, чем кто-то другой, кто о себе знает свою значимость. Но вот этот красивый огромный многолетний  гобелен твоей жизни, и в нём -  яркая и несуразная нить сомнений и неверия. И по всему полотну она выбивается и нарушает все узоры и структуру. По сути, это часть структуры всей схемы твоей жизни. Как её вытащить? И ты не можешь разобраться: то ли ты не веришь себе, то ли ты не веришь другому человеку. Это вечный вопрос.

Ты проходишь разные терапии, ты пытаешься снова и снова. И тебе уже надоело. Однако если ты не планируешь завтра умирать, ты снова идёшь в какую-нибудь терапию. Возможно в этот раз все получится и ты поймёшь что-то о себе очень важное.

В то же самое время внутри уже привычно сидят эти несуразные нити сомнений и неверия. Ты прямо сейчас счастлив и ты прямо сейчас знаешь, что можешь сбежать и это уже привычно. Ты не будешь себя оправдывать и не будешь никого винить. Просто сбежать – самое полезное, чем ты можешь помочь себе, чтобы прекратить задавать себе вопросы.

Ты можешь знать о себе, какой ты хороший член команды, какой ты хозяйственный, какой ты хороший мать и отец. Но всегда неясным остается момент твоей значимости для близких людей. Все, кто попадают в ареал твоего  влияния, харизмы, твоей безусловной преданности и абсолютной искренней близости – все они будут вынуждены доказывать тебе твою значимость. Сами того не зная. Ты будешь просто постоянно выискивать эти зерна и вкладывать их в свою бездонную шкатулку. Где-то в этой шкатулке то ли моль погрызла, то ли мышь. Куда-то все проваливается и исчезает. В этой  красивой шкатулке все время пусто. Просто там изначально не должна была быть нарушена целостность. Тогда бы ничего не пришлось вечно собирать.

Таким образом, человек с избегающей привязанностью – вечный Собиратель. Сизиф. Прометей, который живёт, чтобы умереть и снова возродиться на следующий день. Бесконечный процесс. Остается маленькая надежда, что среди множества специалистов ты встретишь того, кто сможет тебе показать, что в этой шкатулке есть место для твоей ценности, несмотря на её нецелостность. Либо в твоей жизни произойдёт событие, которое и станет твоей терапией.

Наверное ещё хуже, когда ты осознаешь это свое свойство. Когда в очередной раз ты чувствуешь свое безмерное счастье и знаешь, что ты можешь его прекратить импульсивно и после этого тебе станет на какое-то время легче. Можно ли быть счастливым, находясь в сомнениях?  Можно ли не верить, но жить в счастье? Просто быть в счастье этого момента. Потому что этот момент – и есть самый счастливый.

Жизнь прекрасна и удивительна. От себя не убежишь..

День Победы

 День Победы, вроде бы, это уже аксиома. Одновременно это аксиома очень полярная. В моем детстве мы с родителями ехали на поезде в Кировоград, где с семьей родителей отца, с дедом Борисом, сапёром без ноги, ехали на какие-то холмы, названия которых к своему стыду я уже не помню, и возлагали там цветы. Там было много ветеранов, это были первые тёплые весенние дни, и в воздухе находилась какая-то незримая радость мая. Вокруг бродили ветераны в медалях на парадных костюмах, улыбались уставшими лицами, время и здоровье их не щадило. Такие воспоминания у меня со дня Победы.

А потом мы возвращались домой, садились за стол и все вместе говорили о разном. Я не любила этот дом, не любила мать отца, и как-то сочувственно всегда  смотрела на деда. Всю жизнь помню его вечно утром и вечером раскатывающим и  скатывающим на ладони бинты. Утром он обматывал бинтами ногу,вставлял её в протез, застегивал его на культе. И протез был тяжелый, я его пробовала поднимать. Он с ним проходил много лет. В том числе частыми походами на рынок, куда его посылала бабушка. Так как она всю жизнь умирала, и поэтому сама не могла туда ходить. Но всё-таки род Лысовых очень живучий, я увидела это на их примере.

..А вечером он садился снова на ту же тумбу в прихожей, снимал протез и скручивал на ладони привычными жестами бинты, снимая их с ноги. Брал костыль и шел в ванную. И утром я снова заставала его на той же тумбе. Сколько помню себя в гостях в этом доме, всегда все было одинаково.

Мама должна была обязательно купить для нас отдельно продукты, это было правилом. Бабушка была очень жадная. Но это я так думала в детстве, тем более что когда я не могла прожевать мясо, которое она ложила мне в борщ, я могла  даже выдать его обратно. А она ложила его мне снова в тарелку и заставляла есть. Вот как-то она с этой тарелкой гонялась за мной по кухне, а я умудрилась сесть на ту самую тумбу под вешалкой с уличными вещами, и кааак дам ей ногой в живот! Было мне тогда что-то годика три или четыре. В общем, с тех пор я «испортила ей здоровье» и она всю оставшуюся жизнь "умирала". Несу я  на себе этот крест до сих пор. Потому что вся наша семья слышала это каждый раз, как мы встречались. Зачем мне любить такую бабушку?  А ещё бабушка часто подслушивала за стеклянной дверью( и в старом доме и в новой квартире почему-то у них в Кировограде везде были двери посредине со стеклом), о чем мы с матерью говорим. И все рассказывала отцу. Мне перепадало. Я была камнем преткновения в обоих семьях.

Но спустя годы я больше поняла про раскулачивание семьи, где она была одним из шести детей. Так что её голод в ее детстве и ее навязчивая непоколебимая жажда запихать в меня жилистый непрожевываемый старый кусок говядины – это просто ее ужасная травма. Так скажем, травма выжившего. Поэтому она считала, что воспитывает своих двух сыновей, а затем воспитывает внуков. Это было воспитание интеллигентного человека, как она говорила. Уж не помню, где она работала. Но зато помню её шифоньер с яркими кремпленовыми платьями. Они мне очень нравились. И бабушка казалась мне красивой. К сожалению, в своем возрасте я на неё похожа. Но во мне есть и от других бабушек и дедушек азиатская часть. Так что, это меня спасает от ежедневного разочарования, когда я смотрю в зеркало.

Ну и потом вот эти травмированные люди травмировали своих детей – наших родителей. А потом наши родители травмировали своих детей – нас. А теперь мы ходим и думаем, почему у нас периодически панические атаки или ещё какая-нибудь ерунда? Может быть потому, что в каждой семье есть травма выживших? И в каждом втором поколении есть война? Геноцид? Ну и другие разные, уже привычные нашему слуху и нашим ртам формулировки данности.  Потому что окна Овертона давно уже нет, такой ураган его снёс, что только ветер свищет, даже стены обвалились. Мы живём в этом, словно бы это нормальность. Ну так и есть.  И нам по лицам хлещет непогода, буреломы всякие летят, ветки царапают нам тело, но это как-то уже все стало привычным делом. Это обычная жизнь, когда окно Овертона слетело с катушек.

Короче говоря, жизнь движется по спирали. День Победы для меня является аксиомой. Но сегодня, когда я слышу салют за окном, но не вижу его – я просто прекращаю все дела и внимательно слушаю. И когда он заканчивается – я успокаиваюсь. Ненавижу салюты. Кстати, ещё с тех пор их начала ненавидеть, когда с  начала войны на Донбассе эти салюты продолжались у нас в городе и на побережье. Это было просто пиром во время чумы. Просто тогда уже окно Овертона потеряло ставни и стекла. Мне кажется, что салюты – это просто бред. Разве что в день Победы действительно эти салюты были заслуженными и радовали своими вспышками счастливые глаза людей, часто полные слез. Вот в день Победы как раз салюты – это было самое то. А сегодня как-то все это пустое.

Для меня этот праздник остался в моем детстве. А сегодня у меня в телефоне 1 000 000 скринов фильмов, которые я вроде бы как хотела бы посмотреть. Но нет, не хочется.  Тут бы главное не начать говорить, что мне испортили на всю жизнь здоровье или что-то в этом духе. Потому что поколенческая память выживших такая, стрёмная штука. Сама могу не заметить, как начну.

Обнимемся?

 Моя проблема в том, что я проживаю вместе со всеми близкими то, что с ними происходит. У меня в этом плане нет кожи. Моя эмпатия – это какой-то вселенский океан. И поэтому переживания моих близких становятся моими переживаниями. Я размазываюсь на субатомы, и на пустоту между ними. И потом не могу собраться. Начинается одно, потом другое, третье и так далее. Удивительное свойство меня. Я разлетелась в броуновском движении и теперь не знаю, кто я.

Но с сначала войны не только у близких что-то происходит. Происходит повсеместно. А ещё происходит то, о чем мы не знаем, просто не говорят и не пишут. Мы знаем только про политические акценты, про которые нам нужно знать.
После начала каденции одного рыжего чувака, люди спустя три года после начала войны в Украине снова переживают огромный стресс. Ретравматизация ( но интуитивно мой стресс начался очень активно в 19-м году, и уверена, у многих так). Неопределённость и неизвестность ближайшего часа стали обыденностью. Очень сложно вечером заснуть, меняешь всякие положения и мысли. Хотя  шавасана, переходящая в блаженную вибрацию,  была раньше самой-самой. Утром не хочешь просыпаться. Принять это сложно, и мы все пытаемся с помощью усилий и воли переключить фокус своего внимания. Близкие, работа, животные, природа.
У нас есть инструменты для переключения кнопки тревожности на те кнопки, которые могут немного вернуть нам дофамин и другие полезные вещи в мозг, немного снизить кортизол. Сейчас скачки противоположных гормонов в нашей нервной системе становятся непредсказуемыми и систематическими. Мы переживаем о себе, своих близких, а кто-то и тотально о происходящем, люди проживают викарную травму хронически и не всегда понимают, что это происходит.

Заметила, что очень помогает чувство дома. Животные дают чувство дома. Когда общаешься с ними, взаимодействуешь, гладишь, заботишься.   И конечно же, творчество тоже помогает. Но сейчас как-то совсем не до творчества. Эмоциональная немота делает пустым творчество. Творчество словно бы продолжает твой путь в пустоте и обретает другой смысл – бессмысленный. Мозг отталкивает творчество, как прежнюю идею.

Да (?) человечество может быть в общем и деградирует, но очень много людей продолжают искать способы развиваться. Развиваться, чтобы не утонуть в происходящем хаосе. Если бы в сути людей не был заложен стимул развиваться, нас бы сейчас здесь не было. Развиваться? Изучать новые интересующие вещи, изучать себя, узнавать что-то новое о человеческой сути, узнавать: чем ещё можно быть полезным, как и где найти стимул для себя сегодня и может быть – для кого-то ещё.

Глядя на своих кошек, мне бы хотелось сейчас быть одной из них. Тебя безусловно любят, гладят, кормят, покупают всякие ништяки и новую мальт пасту. Но мы не кошки. Такие дела.

Желаю всем и всегда сейчас душевного спокойствия. Также очень бы хотелось, чтобы пожелания мне душевного спокойствия обрели материальный смысл. Чтобы на физическом плане я испытала пожелания и действительно ощутила стабилизацию. Потому что через три года всё-таки решила обратиться к противотревожному средству, а все предыдущее время отказывалась от любых препаратов. Вроде бы даже повысилась работоспособность, однако жёсткий болевой мышечный панцирь укрепился и для него ничто не преграда – ни спорт с тренажёрами, ни сауна, ни противотревожное, ни даже если выспаться, ни массаж. Ни массажёры.
Медитация чувствуется бесполезной. Но конечно же, это просто иллюзия. Каждый день возвращаю себя в медитацию. Тоже усилили воли. А потом, после – понимаешь: какой же ты молодец. Ты это сделал.

После недавней встречи с близкими обнаружила, что тревожность, короткая память и стресс не только у меня создали новую стабильность: нет возможности прочитать абзац чего-либо, чтобы в конце его ты помнил о том, с чего началось. Ты можешь три раза читать один абзац, чтобы ловить смысл. Мозг начинает защищаться и включает тета-режим – ты начинаешь проваливаться в сонливость. Мозг не хочет читать. Однако на утро после сна этот же режим больше не работает так, чтобы ты помнил свои ночные видения. Ведь ночные видения – это когда мы пребываем в другом месте, в другой реальности, в другой плоскости в нашей жизни. Три года, как я потеряла способность восстанавливать события из тех мест и тех событий, которые происходили со мной на протяжении ночного сна. Чувствую себя кастрированной. Очень сильно надеюсь, что не окончательно.
Из нового: в переписке с подругой теперь я заканчиваю сообщение так: желаю нам прожить этот день.

Но я не говорю ей при этом, что этот день, с самого утра не имеет для меня никакого интереса. Моя дочь становится самостоятельной, у неё две учёбы, преподавание, появились близкие люди, которые вполне могут меня компенсировать. Но я являюсь её главным человеком. Для становления. Пожалуй – это не мой интерес, но это основа моего внутреннего стержня.
В общем, желаю нам всем прожить этот день. А у меня душ, пять тибетских жемчужин, гимнастика фалуньгун и медитация в моей собственной последовательности, гвозди. А также всё остальное, что сегодня нужно. Если вы скажете, что нужно позаботиться о себе ментально – забочусь. Первым делом с утра.

Желаю нам прожить ещё один день, друзья. Я способна вас всех обнять. Очень крепко. Крепко-крепко, кому это нужно.

Результат

 Если смотреть на звезду через стремительно движущиеся облака, то звезда словно бы быстро летит. А на самом деле по отношению к нам она остается неподвижной в этот момент.  Если ты думаешь о ком-то, то он тебе пишет или звонит.  Если видишь впереди застолье с человеком, с которым месяц назад это было невозможно, то оно состоится. Вы будете вместе сидеть, улыбаться, смотреть друг на друга и глаза будут счастливо сверкать от реального, но невозможного ещё недавно. Вселенная работает так гармонично вместе с нами, когда мы понимаем, что проходим трансформацию и, как бы ни было трудно, учимся принимать это.

Если строить планы и достигать их – получаем ли мы в итоге чувство счастья от выполненных планов? Или это просто дофаминовая зависимость? Сколько планов и целей мы можем ещё достигать, ведь когда-то мы приходим к тому, что самое важное для нас – это просто созерцание. Однако в этом физическом мире не хочется созерцать голодным и холодным. Однако и голодный и холодный тоже созерцает и получают это наивысшее наслаждение, если понимать об этом, как о покое и полном единении с пространством. Я прихожу к тому, что когда-то у меня было время созерцать и для меня это не было важным. Это было обычной практикой, малозначимой и легко доступной. А сейчас ощущаю, что для меня созерцание так же  важно, как для жаждущего в пустыне в поисках оазиса.

Вот и получается, что созерцание мира по большому счёту единственная благость. Созерцать с любовью звезду, которая стоит на месте. Облака, которые  летят куда-то вместе с ветром. Кошку, которая смотрит тебе в глаза. Ребёнка, который увлечённо рисует. Маленькие частички света, которые в броуновском движении мерцают вокруг. Поля вокруг человека. Мои именины, которые всегда существовали в Болгарии в этот день, но я думала о другом дне. Все это всегда было. На самом деле все очень просто, но нам нужно пройти столько сложностей, чтобы понять простоту.

Мы проходим опыт и находимся там, где должны быть в соответствии с этой звездой. Красный флажок на карте сегодняшнего дня. И ничего другого не могло быть кроме того, что есть. Все наши планы и цели – только для того, чтобы прийти к созерцанию. И у каждого это будет свой путь с общим результатом.

Письмо в бутылке

 Мне нравился этот разговор.

Я могла сказать:

 - Я поругалась с дочерью.

И я знала, что он ответит. Не в смысле, что я знала наверняка суть, что скажут. Знала, что это будет коротко, очень коротко. Емко, очень емко. Тихо, рядом, и издалека. Мне могли ответить:

 - Почему?

И в этом вопросе не было пустоты. Вопрос всегда был наполнен волнением. Моим волнением, когда я думала об этом вопросе.  Искренним интересом вопрошающего. Моими мыслями об этой искренности. Искреннем интересе. Интересе души.
Или мне могли ответить:

 - Зачем ты ругалась с дочкой?

И в этом ответе было все то-же волнение. Волнение эфира между нами. Эфир – главный элемент. Нет вакуума, нет пустот. Бывает душевная тишина, бывает чья-то глупость. Бывает отсутствие сил и желания сделать маникюр, но всегда есть намерение выпить после пробуждения кофе, заваренный в джезве. В его ответах был утренний кофе в джезве. Каждый раз я слушала про себя: что еще он не сказал, недосказал. Домысливание – великий талант одиноких творческих людей, которые рисуют, лепят, творят дизайн, беллетристику - людей с давней хронической  травмой. Эти люди рождены быть травмированными и творческими. Без священной раны творчество не родится. Вот и рождается человек, а с ним – его травма и все остальные связующие судьбу причинные вещи. Я домысливала, и это было прекрасно. Потому что в эфире – прекрасном, живом и чистом – нет ничего неживого, нечистого, некрасивого. И домысливание, живущее в нем же – дополняло все картины не только визуально, но картины, которые посекундно создавала трепещущая душа. Да, такая вот глупость. Но душа есть у всех, и она периодически трепещет. Мы можем просто не придавать этому значения. Трепещет, так тихо, чутко, да. Домысливание, когда ты трепещешь – это волшебство.

Или он мог ответить:

 - А я не ругаюсь с дочкой. Попробуй и ты.

Я знала заранее каждый ответ. Не потому, что он мне был заранее известен. А потому, что это всегда была одна и та же душа. Которая так же трепетала.  Не так как у меня, и все же. Откуда мне знать – как? Вся эта Венера в падении не дает мне права считать, что моя душа трепещет сильнее, чем у того, у кого Венера не падает.  Это вообще не мое дело. Мое дело - принимать и наслаждаться. Что и делала. Но иногда коварные вопросы закрадывались. Они прилетали, как голодные грифы и кружили внутри меня, видимо ожидая, что моя душа начнет, наконец, кровоточить и со временем утеряет силы, и тут-то ее можно будет сцапать. А потом они, не дождавшись, улетали. Душа кровоточила, конечно.  Нет душ, которые не кровоточат. Только внутри у нее столько потайных комнат, что никогда не найти даже самому владельцу – где же то сокровенное место, что кровоточит. И радоваться она умеет, и плакать. Все умеет. И принимать. То, что разуму сложно. Разум – вообще чудной механизм. Насобирает по свету всякого, а потом такое выдает, только успеваешь замечать!

Мы могли говорить сколько угодно. Но чаще мы говорили молча. И каждый об этом знал. Если кто-то сможет сказать, что говорить, молча – это не чудо, то вы просто еще не узнали, какое это чудо. Как только поговорите хоть раз – сразу поймете. Молча говорить – это когда вы знаете человека изнутри. Когда вам не нужно все время слышать, читать, писать. Когда вы чувствуете его в своем поле постоянно. И вы говорите, молча, когда хотите. Не сравнить, конечно, как мы говорим с богом в душе. Однако и с другим человеком мы тоже можем говорить душой молча. Почти как с богом. А может быть – это бог и есть, с которым мы говорим душой, думая, что говорим с кем-то? Вот вы задумались, а ведь так и есть. Все есть одно целое. Как бы мы это ни называли. Бог говорит сам с собою. Мы говорим сами с собою. Когда говорим с кем-то – с нашими зеркалами вокруг. Какие же они все разные! В-общем, говорить молча - это чудесно. Больше не добавить.

Поэтому сказать, что ты любишь кого-то – это все равно, что сказать, что ты любишь какую-то часть себя, которую ты раньше в себе не знал и не любил. И вдруг ты встретил зеркало, в котором увидел неожиданно что-то такое в себе, от чего тебе стало непередаваемо спокойно. Непередаваемо. И чем больше смотришь в это зеркало – тем спокойнее. Покой – это ведь почти внутриутробное состояние. Безопасность. Нет, не все мы любим безопасность. Не все наши субличности, точнее. Но покой – это свежий ветер и простор, небо и зажигающиеся звезды, лунная дорожка и ноги в воде, а ты сидишь на песке. Один на пляже. Или на лавочке у метро сидишь, и хотя вокруг толпы людей, а ты - все равно в своем мире покоя. Вот такой может быть покой. Свой.

Мы могли говорить с зеркалом о чем угодно, но всегда коротко и емко. Для меня емко. Эта была такая емкость, в которой достаточно всего. Достаточно малого. Достаточно громкого и тихого. Достаточно ласкового и абсолютно отчужденного. Достаточно доверительного и не нуждающегося в доверии. В эфире не нужно думать о доверии. Там все правильно. Все. Правильно. Потому что эфир правильный. От Сотворения. Все, что было в этом диалоге с зеркалом, было и будет самым правильным. Потому, что зеркало такое всегда одно. Все зеркала абсолютно уникальны.  И правильны. И это зеркало – уникально. Неправильно говорить, что мы любим зеркало. Мы любим эту жизнь, когда нам хорошо. Мы живем, когда нам хорошо в душе. А когда нам плохо – мы живем тоже, но думаем, что мы страдаем и мучаемся. Ну, вот такая жизнь – радоваться и не только. И потому, что каждое зеркало – наше все равно, то мы не можем любить зеркало. Эфир не может любить себя. Пространство едино. Оно разное. Где-то в нем тепло, или холодно. Там было просто спокойно. Это был долгожданный покой. И он будет всегдее всех всегда, потому что домысливать – это талант творческих людей со священной раной, без которой ты не сможешь творить. Творить без боли невозможно. Ты творишь и думаешь, что вот настанет покой – и все будет хорошо. Но в покое нет порывов и действия. Такое противоречие. Нет разделенности в покое. А без разделенности нет игры. А без игры нет прогресса в очередной итерации пространства. Нам не суждено быть в вечном покое. Пока мы дышим, все дышит вместе с нами.

Есть только краткий покой. Краткий, лаконичный. И емкий. Драгоценный.
У меня только один вопрос остался: какая священная рана у того, что играет в разделенность? Или раны никакой у него нет? Еще  один вопрос появился. Значит есть те, кто творит, все-таки без всяких? Просто так? Мне этого пока не понять. Интересно. В этом и есть жизнь.