Чувствуйте

 Мне больно видеть фотографии коровьих глаз за 5 минут до конца, со скотобоен, размещенные тут. Зачем вы их тут постите? Просто перестаньте есть мясо, слабо? И напишите об этом свой пост: как вам это удалось, сколько времени ушло на перестройку, чем вы заменяете животный белок, и какая польза от этого действа вам и тем животным, которых вы не сьели.

Когда люди перестают есть мясо, все равно будет еще кто-то, кто будет продолжать. Но экологически невыгодное содержание животных в животноводческой промышленности и из-за падения потребления мяса, и зоозащитники - все это ведет к искусственному мясу, которое уже присутствует из стволовых клеток, когда никого не надо убивать.
Не постите боль в ленте. Каждый, кто тут крутит мышкой или тачпадом, мучается своим собственным адом, ибо мы в аду. И большинство людей уже знают это, но не все готовы еще сказать вслух, чтобы им кто-то не покрутил у виска. Не нужно картинок. Сделайте сами что-то важное, опишите свой опыт, который вдохновит других. Мы меняем пространство ежеминутно - мыслями и делами.

Делайте что-то! Не дарите цветы фотографиями! Дарите живые цветы - через площадку подьезда, через курьера - из Москвы в Киев, передавайте Тепло из одной части мира - в другую. Каждый из нас разгребает свой собственный ад прямо сейчас, и ваша картинка цветов - пшик, позорный, пустой, инфальтильный. Спуститесь на землю, какой бы она ни была иногда отвратительной, спуститесь и закажите цветы. Ну нахрен ваши картинки цветов,

Чувствуйте сердцем. Слушайте сердцем эфир. Кто-то сейчас очень нуждается именно в вашей руке, в вашем посыле тепла - через провод, эфир, улыбку в востапе. Завтра все может кончиться. Завтра в вашем аккаунте кто-то за вас напишет: как жаль, как неожиданно... А прямо сейчас ты тут, в этом аду. А завтра все может закончиться. Что самое важное в этот момент? Чувствовать, проживать себя Человеком - с сердцем, с душой, человеком осознанным, чувствующим, делающим среди опостылевшей бытовухи что-то банальное, но чрезвычайно полезное для пространства.
Что ты делаешь для пространства сегодня? Как ты меняешь его? Ты думаешь, как ты сознательно можешь влиять на его изменение в сторону Человечности? Которой сегодня и издавна очень мало, но в каждом внутри она есть. Доставайте ее, больше некому это сделать. Доставайте наружу свою заржавевшую человечность. Вы сами выбрали это место при выборе чрева! Вы здесь, в этом аду, для того, чтобы вытащить из себя человечность и менять ею это пространство на мир и гармонию.

Бум

 Перестанешь ли ты оглядываться на меня, ожидающую этого от тебя за секунду до поворота? Я ожидаю, что ты повернешься, и каждый раз замирает сердце в ту самую секунду - за миг до твоего лица, мелькнувшего напоследок вдалеке. И я ожидаю, что ты впервые не оглянешься. А я стану привыкать к другой реальности. Все постепенно меняется, это жизнь. И только твой путь, твой поворот, твой опыт и прописанный свыше сценарий. Я не фаталистка, но есть вещи, прописанные изначально. Они происходят по узнаваемым закономерностям. Узнаваемым это становится только постфактум. Я буду смотреть тебе вслед, пока буду.

Будешь ли ты правильной, как я? Я ожидаю, что да, но и не ожидаю этого. Не хочу, чтоб ты была правильной. И хотя я не знаю на самом деле, какая ты – этого мы и сами о себе не знаем точно, я просто не хочу, чтоб ты была, как я. Новые дороги – собственные, часто девственные – это крепкий, устойчивый опыт навсегда. Не будь правильной, но пусть твой опыт будет во всем моего легче. Высыпайся ночами, не планируй ночью работу. Пусть у тебя в жизни ночь будет для сна. А дни – для тебя. В наилучших смыслах. Где ты не украдешь, не обманешь, не убьешь, будешь милосердна, добра, чувственна, будешь эмпатом, творцом - успешным. И хотя ты и так эмпат, я не желаю тебе быть слишком милосердной. Чувствовать чужую боль внутри себя – что в этом доброго? Мы в мире, где отдать проще, чем получить. Где легче посветить, чем посветят тебе. Где ты вновь раскрываешь сердце, не представляя, что с ним станет после очередных гостей в нем. Дорогих. Хочется уберечь твое сердце целым подольше. Не будь правильной и слишком уж милосердной, будь искренней собой, как сейчас. И помогай другим. Но и спи ночами спокойно, кто знает, может это лучшее, что бывает для пожелания близкому.

Будешь ли ты выбирать достойно, или в промискуитете? Я хочу, чтобы ты была «не для всех». А для себя. Когда ты для себя, любишь и уважаешь априори себя, а потом меня и остальных – наверное это будет твоей первой опорой в жизни. Я этому все еще учусь, быть себе опорой. Будь крепким картасом. Не нужно быть стойкой, хотя для женщины в нашем мире – это неминуемый атрибут существования. Будь себе опорой – уверенной, радостной, гибкой, крепкой. И учи меня этому. Мне будет легче на себя опираться, зная, что ты вечный южный картас. Или волчица – крепкая и выносливая, следующая уверено рядом с избранным спутником. Волки, ведь, крепкие, верные, уважаемые и справедливые, и друг за друга грудью. Не будь наивной и правильной, не будь для всех, но будь крепкой и верной себе и своему выбору. Мы, родители, или считаем своих детей особенными, или никчемными, или обычными, или нам все равно. Но в душе каждый родитель хотел бы себе чего-то извечно-прекрасного, мечтаемого, озвучиваемого или замалчиваемого. Пусть твои мечты станут жизнью. Выбирай их сама достойно.

Перестанешь ли ты быть свободной, или останешься ею? Быть свободной непросто, свобода – суть чистое состояние, к нему приходят со временем взрослые, если стараться упорно работать и оставаться при этой собой настоящей – искрой света. Искры гаснут, но свет – освещает нам и другим, и учит людей светить. Очень не хочется для тебя труда многого и упорного, но совсем уже легкая жизнь свободы не даст. Сможешь ли ты остаться собой и свободной потом? Или разочаруешься, станешь циничной, с вросшей глубокой, вселенской грустинкой в зрачках, по которой видится возраст тысячелетнего опыта женщины. Так не хочется этого. Если можно было б изъять этот опыт у дочерей, мы б забрали его насовсем. И у сыновей. Но в этой такой невозможности – наш, родительский опыт: дать из себя все, что сможешь и наблюдать все этапы взрастания чад. Видеть, чувствовать и наблюдать, не имя возможности взять на себя, что не хочется вам оставлять. И у вас будет так же, и тот же опыт. В этом весь смысл эволюции – проживать все этапы самим. И хотя ты уже не нуждаешься в провожаниях, я хочу их запомнить: провожания и встречания, в самых разных местах. Так же, как день, когда несла на руках тебя, уже выросшую. И говоря тебе, весело жмущейся к моей шее-ветке картаса: «Все, дорогая, ты уже слишком тяжелая». …Чтобы запомнить тот летний день, пыльный асфальт под тяжело ступающими ногами, каштаны по сторонам… Будь собой, не думай о конкуренции. Люди рождаются уникальными. У уникальности нет конкуренции, просто себя узнавай снова и снова… Все постепенно меняется.

Эволюция

 Все мы периодически рискуем в своей жизни. Но не всегда в тех обстоятельствах и с теми людьми. Страх ошибиться или быть обманутыми нагибает людей выбирать наиболее удобные и прогнозируемые обстоятельства и наименее стремных и наиболее прогнозируемых людей. По итогу, человек входит в ранее пройденные жизненные циклы, подставляя новые компоненты, аналогичные прежним. Цикл повторяется. Прогнозируемые компоненты выдают схожий с существующим в опыте результат.

Бега по кругу имеют аналоги. Как и стереотипы. Кто-то пытается бросить курить, уйти с надоевшей работы, или стать счастливым. Понятие счастья у всех разное и ничем не ограничено, кроме смерти, запредельного космоса и времени. Однажды жизненная энергия, запрограммированная на движение к новым берегам, оканчивается и человек остаётся там, где окончил один из нескольких схожих жизненных циклов. Остаются ещё чудеса, но они не закономерны.
Ни одно существо не входило в неизвестную реку, не поднималось на неизвестную гору и не оказывалось на новом непрогнозируемом пути без дискомфорта. Человеку, вкупе с дискомфортом, присуще испытывать боль, раздражение, растерянное прощание с привычным укладом жизни, внутреннюю и выплескиваемую ярость, злость на себя и других, депрессию, опустошение, неверие, нечем не подтверждённые надежды, прострацию, сожаления, незапланированный разрыв отношений, потеря привычных и проверенных годами отработанных сценариев. К новым берегам путь предстоит не один час или день. Чаще это годы. Единственное, что возможно изначально предположить - конечная гордость от преодоления страхов и апгрейд своей человеческой системы. Часть страхов при этом ветром сдувает в пути безвозвратно.
Говорить о прогрессе всегда легче, чем думать или делать. Писающий мальчик, заболевающий раком или спидом, теряющая плод из утробы и донорство органов, как и многое другое - тоже прогресс на каком-то этапе. Но эволюция человека не только в будущих успешных поколениях и мирах без войн. Эволюция сознательная, через свою волю - происходит уже. Находясь в эту секунду в данной точке, мы точно знаем, что нам не нужно, как и где мы должны просыпаться, какие эмоции нам дороже всего для целостности, и какие ценности мы консервируем. Эти факторы или ведут нас вперёд. Или мы их не чувствуем.

Все эти души

 Все эти люди, оставившие след в твоей душе…

Кто-то зажег об нее спичку, поджег факел свой.
Кто-то светил на нее солнечным зайчиком, щекотал теплом.
Кто-то ножичком перочинным вырезал имя свое.
Кто-то надул ее розовым светом, легко запустил в небеса.
Кто-то смотрелся в нее, радуясь только себе.
Кто-то окурки тушил об нее, смеясь.
Кто-то тихо позвал к костру, согрел, накормил.
Кто-то чего-то хотел от нее, но толком не понял, и лишь запутал следы…
Кто-то долго пытался что-то сказать, промолвить так и не смог,
Но на прощанье прошелся гвоздем.
Кто-то долго пилил пилой, как оказалось -
Этот процесс был очень полезен тебе.
Кто-то носил цветы, сверкал зеленым и добрым умом.
Кто-то стучится в нее сейчас, пока ты тут.
Кто-то, зачем-то мимо несколько раз проходил.
Кто-то все время рядом гуляет и кормит твоих голубей.
Кто-то живет сейчас так далеко, но помнит всегда о ней.
Кто-то пришел и нежно потерся щекой об нее.
Кто-то свечи в ней поджигал, думал, что в храме, но лишь закоптил.
Все эти люди, узнавшие душу твою, и все, кто еще не узнал - они все для чего-то слетаются к ней.
Или просто быть рядом хотят, не спрашивая, затаясь.
Все эти люди, неважно, с добром или злом,
Уже попавших в свой именной след у твоей души -
Все они часть твоего Сейчас в этот раз.
Все эти души… сколько еще их сплетется с твоей,
Порежется об нее или пригреется, прислонясь.
Все эти люди, что были и будут еще в твоей душе – непрекращающийся процесс.
Круговорот всего, во всем, везде, всегда, без конца.
Все эти души…

Ремиссия

 А вещь я твою не выбросила. И не собиралась. И не ложила в мусорку, нет. Она останется у меня. Я ее нюхаю. Вдыхаю.

Чем она пахнет: стиральным порошком, сухим дезиком, свежестью, домом, летом, моим временем, зимним автобусом, отпечатками чужих ногтей на стене, глупостями, ошибками, сердцем под горлом, осознанием, непониманием, бездонной прострацией покоя, нервами, внутренними улыбками, отражениями в ванной – утренними и ночными, тревогой, злобой, местью, пустотой, жаром, невозможностью дышать, оторванными крыльями, словами и догадками, принятием и непримиримостью, надеждой, безнадегой, сумасшествием, счастьем, дождем, лепестками цветов, добротой, бабочками. Как, по-твоему, я должна поступить в этом неординарном случае? Вернее, я даже не думала, рука их сама не смогла выбросить. Спустя время, открыв дверцы под раковиной, я их достала: лежит на ладонях сверток скрученной одежды. Подносишь его зачем-то к носу, а там – вот это все: годы!

Нет, не выброшу. И не отдам назад.
Что можно сделать с такими предметами: бросить под ноги у двери; сжечь с проклятиями или с благодарностью; применить в ритуальной магии, в любовной магии; отдать переселенцам; надеть на себя; повесить в рамку под стекло; рассказывать внукам историю жизни как: поучительную, нравоучительную, как недостойную, как самую лучшую, как обнадеживающую, как ничего не стоящую, как выдуманную; вытирать ими пыль; резать и колоть острым и желать боли; делать все, что душе взбрендит, или просто оставить храниться. Хранить лучше в пакете – так все вышеперечисленные запахи останутся подольше. Для кинестетиков, визуалов и тех, кто любят носом – это идеальное кино.

Бывало время, когда ты был выше и сильней меня. И слыша твой далекий голос с улицы, сквозь шепот детских голосов в сонный час пионерлагеря, меня подбрасывало с советской одноместной провисшей пружинной кровати, чтоб лететь куда-то с бешено колотящимся сердцем: куда глаза глядят, просто на голос твой где-то на улице. И голос твой тогда был неимоверно кровным, стучащим в артериях, включающим меня во что-то космическое, доперинатальное, могущественное. Словно полуслепой котенок, смешно мчащийся через препятствия и нет, я находила тебя по голосу у наших детских корпусов и бросалась тебе на грудь. И тогда я оказывалась в ином живом, пульсирующем пространстве: вселенной твоего запаха. Он был прямо под моим носом, зарывшимся в твою шею, в воротник клетчатой рубашки инженера, решившего работать простым крановщиком, потому что так можно больше заработать на заводе. И там же был запах летних трав за нашей пятиэтажкой, через которые ты ходил на обед, оставив свой кран с длиннющей стрелой у дороги. В тех травах однажды я потеряла ключ, висевший на синем шнурке на моей шее. И в тех травах-цветах, по растрескавшимся земляным пыльным дорожкам под палящим светилом я искала этот ключ долго. И нашла. И когда я вдыхала тебя там, маленькая, вжимаясь в твое огромное мускулистое, сильное, теплое и влажное от жары тело, присевшее ближе ко мне, на корточки, я была на грани счастья и потери себя в этом мире, и голос твой уже не был настолько важен. Во мне в эти мгновения покоя уже другой стрелой-лучом мчалась эволюция женщины и женского начала, вбирающего в себя мужское, чтоб распускаться неким новым, еще неизвестным цветком в своем микро- и макрокосме.

А бывало время, когда ты рядом со мною был одного роста, или высокий как отец, или вовсе щуплый и неинтересный. Когда просил дать время, или подождать. Когда хотел быть со мной, а когда делал вид. Бывало, ты ждал недели, чтобы пробраться ко мне под одежду, а бывало - пытался споить и сделать все сразу в один день. Иногда у тебя получалось удивить меня. Иногда – растопить сердце. Или же растоптать, пошкрябать ножичком на его стенках. Иногда – вызвать глубокое доверие, уважение от благородных поступков. А иногда – смех, отвращение или пустое безразличие, в зависимости от моих ожиданий, настроения, времени года, ощущения голода разного характера. И я, суть женское начало, бывала разной рядом с тобой, неподалеку или очень вдали. И грудь была разной, и бедра разной ширины , и тембр голоса. И длина волос, и цвет. И претензии к жизни, ожидания, и возможности. Как многовариантное пространство, я была очень разной, то стремящейся к тебе, то убегающей в свою пещеру. То женой надежного мужа, то пьющего, то неверного, то вдовой. Вдовой, неспособной тебя забыть за долгие годы, уже и желающей, но и нежелающей забывать. Всякое было. Мы с тобою живем по Блаватской минимум 18 миллионов лет, и мне это нравится больше, чем кто-то другой говорит. Так вот жили, живем и еще будем жить миллионы – в этих телах, в других, в мире видимом и невидимом, в различных проекциях и измерениях, вверх по спирали. Мы говорили и будем еще говорить – словами, взглядами, письмами, мыслями, телепатически. Мы молчали – и будем еще молчать – наедине с собой и друг с другом, когда радостно и расслаблено, а когда напряженно. Нам – мужчинам и женщинам, нужно и то, и другое. Нам нужно быть вместе и врозь, молчать и говорить, но никогда до конца женскому и мужскому не понять друг друга, пока они разделены. И стоит им соединиться в единое, как и есть в каждом нынеживущем человеке – с обоими присущими ему началами в каждом, то вопросы пропадают. И начинается покой.

Вот и есть оно, то самое, что остается важным по сегодняшний день для меня: тишина покоя в ремиссии воссоединения двух начал. Мы болеем поодиночке, мы умираем одинокими. Но пока мы соединены в одно, мы ощущаем покой целостности, как бы ни штормило. Покой внутриутробный, и что бы ни было снаружи, и сколько бы ни было отведено на него времени, прописанного и нам неизвестного, но к нему возвращается каждый смертный, хотя бы в далеких желаниях. И когда люди соединены осознанно, по вселенскому принципу свободы воли, то все совместное – весь общий пережитый мир является их личной капсулой времени, в которую входят люди, вещи, животные, территории, секунды и годы, сезоны, погоды, эмоции и переживания, и чего мы и сами еще не знаем. И пока наши людские капсулы времени будут заполняться, нам будут важны все нити, из которых сплетается драгоценный ковер нашей жизни. И мне важна каждая нить, деталь, вещь или камушек, подобранный где-то в очередной свой лучший день покоя. Камушек я вплету тоже. Нет проблем.

Злая

 Парень красивый. Пропорциональная шея аккуратно выбрита сзади под скальпом. Цепочка-золото плотной окружностью обнимает стройное горло. Стрижечка свежая, волосы надо лбом поднимает естественный вихр, и закрепляется сам наверху, словно только с укладки. Плечи, в меру широкие, держит ровно, не напрягаясь. Руки, от плеч и до ладоней красивые. Нервные, острые, четкие, как на подбор, фаланги пальцев руки. Футболочка белая, горловина с открытым срезом - мне этот намек на уличный стиль очень нравится, даже во всем, начиная от маек и - до платьев в стиле спорт-шик. Очки с овалом лица сочетаемы идеально. Ушные раковины, словно слепок фарфоровый, ничего лишнего. Длинные стройные ноги, подстать остальным пропорциям, в кожаных полуспортивных туфлях. Носит первый сезон, возможно бережно. Небрежно-ненавязчивые носочки, светло-серый меланж. Темно-синие денимовые шорты длиной в аккурат до середины коленной чашечки. Нос, немного курносый. Слегка. Чуточку. Мило. Тело поджареное, но не бронзовое, очень слегка. Тело - подкачанное, но лишь легкие очертания выступающих мышц, в меру. Парень высокий, под 1,9, + - 3 см. Едва уловимый флер небюджетной мужской туалетной воды с его шеи, груди - рядом со мной. Мило.

Он повернул голову в мою сторону. Задержал взор на деталях принта на моей белой футболке, прямо напротив его милого носа. С полминуты что-то читал по прописанному, и между строк, вероятно. Точно, что не на грудь мою, у меня похвастаться нечем. Начитанный, значит. Затем, плавно скользнув вверх подбородком с ровной шетиной по 5 мм, он поднял ко мне лицо. Мы встретились взглядами из-под очков. Пару секунд. Ветерок из-за его головы тронул волосы на голове - мои и его. Парень переместил взгляд на полупустой рюкзак у себя на коленях. Брови густые: в порядке все с энергетическим уровнем. Все еще. Он повернулся к окну. И замер.
Люди сновали вокруг, я стояла подле него, не отходя. Из интереса, конечно, а не из других побуждений. Такой молодой, перфекционистичный и сильный. Ну, не то, чтоб и слишком-то сильный: метаболизм для такого выского роста даст себя знать, позже чуть-чуть. Ворот футболки застиранной за это лето, обвислый слегка. Руки и ноги слишком уж стройные, чересчур, как у кузнечика. Женоподобные. Волосы с густой проседью, но печать сороковника не коснулась пока, но и не 35. Итак, 38, посреди будней послеобедни, в маршрутке. В этом-то возрасте и пешком, на расслабоне, жопу поднять и уступить мне сиденье посередине салона, рядом с окошком, слабо. Или кому-то другому - женщин стоящих полно. Похрену, одессит или приезжий, но на приезжего не похож. Просто нарцисс после неопределенной прокачки бицепцов и подьедания гормонов - сиськи-то не отрастают из ничего. Сиди себе, крепче держись за свой рюбзачишко, мало ли что приключится в маршрутке. Мамина доця нервными пальцами перебирала рюкзак. Очечки, типа рейбен. Часики, может и не подделка. Пофигу. Женщина перед ним встала, я заняла ее место.
Я вовсе не злая. Наверно. Мы вовсе не злые, девченки и женщины. Просто так по-наивному хочется, чтобы брутальная внешняя мужеская красота не уступала их внутреннему маскулинному стержню, вкупе с воспитанностью и уважением к женщине. Да ну, и правда наивно звучит, ага.
Через 20 минут краешком правого глаза я увидела парня-мужчину-хз кого, подле выхода. Тренер по йоге, по йони, бармен, диджей, альфонс, специалист барбер-шопа, по барабану. Пиздуй, девочка.

Сяша

 - Оксан.., я.. дышу им. - голос дрожал, прерывался в трубке. Вибрировал, звеня около горечи в горле, когда нет смысла удерживать, но уже научился этому. Столько в ее звуках было глубокого-женского, незнакомой мне правды и невидимой мне лжи. Напора и сдавленной конвульсивной безысходности. Лучащейся чистоты и чего-то невыносимого, отвратного, чего никогда не захотелось бы отскребать.

Мы всегда были далеки друг о друга. Даже сидя за одной партой на парах. И часами оставляя друг другу открытыми свои души. И звоня в любое время ночи. И просто, по телефону: давай покурим. И поддерживая в горе.
Мы всегда были далеки, это чувствовалось в каждом разряде меж нами. Искры были насыщенными, тяжелыми. Мне нравилось молчать, ей-говорить. Мне терпеть это, ей - сплетничать - яро-язвительно. Мне пережидать это, ей - делиться чьими-то страшными болезнями и смертями-новостями о незнакомых. Мне - оставаться интеллигентной, ей - по любому поводу, полушутливо-играючи посылать нахуй. Таких раз было и было. Ощущалось, что я могла бы быть веществом для витья веревок, если б из него получалось что-то свить. Ее это несказано и неприкрыто раздражало. Было сложно. И не мое. Совсем. И еще было в этой далекости непонятная мне связь. Нам непонятная. Мы приехали сюда в один год из провинций. У нас параллельно были отношения с несвободным. У нас было порознь одинаковое жуткое общение с одним и тем же маргиналом - мы сверяли его цвет глаз, волос, рост, имя, манеры, его поступки того "нашего случая" - все совпадало. Мы были тезками. Наши мужчины - тоже. Отчества одинаковые. Мы пришли на один факультет. У нее уже была трехлетняя дочь. До моей еще было 6 целых лет. Но она сказала мне: "вот увидишь, будет дочь!" Я хотела сына.

Мы были далеки друг от друга в манерах и привычках. В музыкальных предпочтениях. В поведении. Я люблю молчать и отстраненно наблюдать. Она - цинично вскрывать человека и ситуацию без предисловий, как консервную банку, уверенно зная что в ней нет всего, что написано в перечне состава. И основы пожадничали. Но суть будет видна.
Мы были далеки друг от друга и настолько, что все, кто знал нас - неприкрыто, смело, громко удивлялись: «как вы можете общаться?! Вы же такие разные!»
Да, как скорпион и лев. Скорпион - идет, плюя на всех, куда заблагорассудится. Машет клешнями, угрожает, и угрозы - это стиль жизни. Бросается неожиданно за чей-то косой взгляд, поднимает скандал, когда повод только-только зреет. Вставляет вилку в розетку сразу, а не когда заряд полпроцента. Берет без раздумий все, что плохо лежит. И что можно взять сейчас. И что - в перспективе. Быть дипломатом и проходить стадии церемоний, думать о призвании, благородстве - увольте. С нею надо было быть ведомой, уважительной, почитающей, принимающей. А быть просто другом-львом рядом с нею - было стремно для давно и сильно изжаленных лап. И внутренних органов. Наверное, так скорпионы любят. Главное, ведь, все-таки любовь в жизни... И любят построить общение так, чтоб его отношение к себе ты чувствовал однозначной звездной манной из космоса. И сделать так, чтоб всегда-всегда ты видел его незаменимым. Только он., скорпион.

Эта далекость меж нами была дерзкой. Болезненной. Часто непредсказуемой, как для человека в сознании может ощутиться внезапно воткнутый ему в сердце шприц с адреналином. Но все волнения внутри и оставались. Накапливалась усталость. Особенно, когда смеялись в глаза за что-то сокровенное. Когда кому-то сквозь зубы посылались проклятия. Когда колдуют в любом месте присутствия, секса и приема пищи. За годы института мы сроднились параллельными ситуациями: от нее ушел муж. Её почерневшее и иссохшее от горя лицо после ухода мужа не забыть. Кто-то должен был быть с нею рядом. А я ушла от своего мужчины, тезки ее мужа. У нее появился гражданский муж, младше ее. У меня - тоже. Беременной я обожала есть принесенные ею домашние маринованные помидорки. Когда родилась ваза, она без стеснения и предисловий уверенно обозначила себя крестной. После расставания с моим мужем я не помню своего лица, но мне тоже нужно было на кого-то опираться. Не на кого было оставить пятимесячную малую, кроме как на крестную, чтоб ходить на стажировку. И пока в другом конце города у меня зрело в груди молоко и я училась жить отдельно от младенца, ваза лежала у крестной на кровати и смахивала с себя кулек, брошенный ей для развлечения.

Сколько раз я прекращала это общение, казавшееся мне то абсурдным, то невыносимым. В разные года. Но разбросанные пазлы снова каким-то образом сходились в общую картину с нашим участием, хотя наши цели, интересы не пересекались.Спустя годы, можно предположить глупый юношеский максимализм в голове льва. И дерзкую, своевременную практичность и расчет в скорпионе. Практичность, ведь, это мудро. Я не могла забыть обиды. Она - что-то свое, и раздражение, источником которого я являлась с первого дня нашего знакомства. Спокойствие и неимпульсивность, ведь, могут раздражать? В горе и в радости мы продружили порядка 16 лет. Наступил долгий антракт.

Однажды, когда мне очень нужна была помощь, я написала просьбу далекому бывшему, с которым не виделась лет 6. Вдруг посреди ночного сна раздались нескончаемые звонки с номеров, одним из которых был ее. Выпив коньяка утром, я созвонилась... И открылись снова широко привычные двери душ. Зашевелились угрожающие клешни скорпиона. Она стала еще мудрее, расчетливее и тверже. Магия влилась в ее суть глубоко и окончательно, и царила повсеместно на многих жизненных фронтах.
- Видишь ли, - говорила тезка, - когда люди со мною рядом, им хорошо. А когда нет - очень плохо.
У нее в жизни, наконец-то, появилась настоящая любовь. И, слушая ее звенящие женственные ноты в повествовании обретения и чувствования ее любви, я ощущала, что наполняюсь совершенной и искренней радостью за нее. Ведь исстрадавшая женщина, пережившая столько всего, обязательно должна однажды, все-таки, стать счастливой! И если ее пример реален для меня, то реален для всех других живущих тут людей. Слушая ее цитаты из нынешних отношений, я отмечала про себя все, что уже давно во мне записано. Много-много лет назад я уже слышала обращенное к себе: "ты идеальна", "мы вместе до конца» и соглашалась с этим, и «с каждым днем ты все красивее", и сказанное с приколом "какая у меня молодая баба", и «с тобой можно доживать" , и многое-многое еще. И игры, созданные мной и тезкой её бывшего мужа, давным-давно, они сейчас всплывали в ее трепетном телефонном пересказе. Мы не называли имен, но одинаково знали, как это: дышать этим человеком. Я искренне и счастливо радовалась за нее. И жалела. Все, что ее так трогало с ним за живое, было повторением. Мне кажется, когда у мужчины мало обязательств или вовсе нет, то пизделка во рту работает исправно. Пока тебя любят и не напрягают, несвободному по жизни человеку можно любить в ответ и хотеть. Единственный вопрос, который любопытствуя хотелось, все-таки, задать, я так и не задала. Он останется без ответа. Имя, придуманное мне из Ксюши, было много лет примечательным: Сяша. Но я все равно его давно не использую, если что.